Попадать, так с музыкой-2! - Страница 23


К оглавлению

23

– Товарищи, у нас сейчас каждый боец на вес золота. А эти горе-командиры хотя и проявили трусость, но все-таки знают и умеют больше, чем обычные бойцы. Давайте временно как бы разжалуем их в рядовые, тем более, что своими действиями они это как бы предопределили. Пусть повоюют с винтовками в руках. Если будут храбро воевать, то, выйдя из окружения, напишем каждому соответствующую бумагу, что исправился. А если кто еще раз струсит, то расстрел на месте.

Комиссар и особист, немного подумав, согласились с моим предложением. С остальными обошлись так же. Да, свои гимнастерки они не меняли, поскольку и так были рядовыми, но винтовки побросали. Значит тоже в строй под жесткий контроль. Сумеют свой страх преодолеть – простим. Не сумеют – придется потратить на них боезапас.

Ну вот. Только мы закончили с трибуналом, как снова приказ на выступление. Понятное дело, нужно использовать любой момент, когда возможно скрытное движение. Поскольку с трибуналом на какое-то время мы закончили, то расширились возможности для обучения новобранцев. Теперь уже все десять пограничников и я с Костей прямо на ходу работали с новичками. Известная поговорка: «Ноги работают – голова отдыхает». Так вот сейчас отдых – это непозволительная роскошь, поэтому во время движение без ущерба для скорости можно учить с бойцами устав, рассказывать азы боевых действий в составе отделения и взвода и т.п. А при остановках можно переходить и к практике. Само собой, что бойцы были недовольны, но, справедливости ради, отмечу, что недовольство было направлено не на нас, а на немцев. Потому что каждый боец уже на своей шкуре прочувствовал, что только умение воевать может спасти ему жизнь. А умирать никому не хотелось.

Лично я по ходу дела старалась сообразить, что еще мне следует сделать. Новобранцы в работе, трибунал пока не нужен, диверсантов пока не наблюдается, остаются отчеты разведчиков. Но полковая разведка – это не тот случай. Эти разведчики в тыл к немцам не ходят. У них другие задачи: выявление огневых точек противника, участие в разведке боем, снятие часовых перед наступлением и т.п. Мне же нужен минимум уровень дивизионной разведки, а еще лучше разведки нашей армии. Поэтому пора возвращаться к Астахову. Особисту я оставила в помощь шестерых пограничников. А сама с Костей и четырьмя пограничниками собралась в штаб армии. Но не тут-то было.

21.

Вдруг неподалеку загрохотали взрывы. Я машинально взглянула на небо, но бомбардировщиков там не было. Самолетов в небе не было вообще, даже старого знакомого – Хеншеля. А откуда же тогда взрывы? И тут я сообразила, что это бьет артиллерия. Причем, судя по тому, что взрывы раздаются совсем близко, стреляют не наши, а немцы. Вот попала, так попала! До сих пор я пару раз побывала под бомбежками, но ни разу не оказывалась под артобстрелом. Все-таки штаб фронта – это не то место, где при более или менее нормальном развитии событий возможны схватки с немцами. А вот для армии, выходящей из окружения, это самое оно. И что мне теперь делать? Я совершенно растерялась.

Если бы я со своей группой входила в состав какой-нибудь роты или батальона, то вопросов бы не было. Получила бы приказ от соответствующего командира и вперед. А тут прямого начальника у меня нет, и что делать совершенно неясно. Под моим началом десяток хороших бойцов с автоматами и пулеметом. У меня, у самой – снайперка. Заявить, что мы – военная контрразведка и должны отбыть в штаб армии? Это несерьезно и попахивает тем самым дезертирством, по поводу которого только закончились заседания трибунала. Да и что это за командир, который при первой же опасности валит в тыл, пусть формально и имеет на это право. Но кто укажет мне позицию и отдаст приказ? И абсолютно неизвестно с кем и как моя группа должна взаимодействовать. При этом в памяти всплыли какие-то отрывки текстов, в которых рассказывалось, что обычно пехота наступает на небольшом расстоянии от границы поражения снарядами. Если считать дистанцию разлета снарядных осколков с поражением живой силы примерно пятьдесят метров, то пехота может спокойно наступать, выдерживая дистанцию не более ста метров. А сто метров человек, бегущий рысцой, преодолевает примерно за двадцать – двадцать пять секунд. Значит, у меня на все про все будет не более десяти секунд с того момента, как прекратится обстрел.

Только я приготовилась высунуться из перелеска, чтобы увидеть, что на самом деле творится впереди, как около меня неожиданно нарисовался какой-то капитан.

– Товарищ лейтенант. У вас снайперская винтовка. Помогите снять корректировщика. Иначе нас здесь быстро всех перемелют.

– Я готова, только дайте мне человека, который укажет, где находится этот чертов корректировщик.

Капитан озадаченно посмотрел на меня, но быстро врубился. Он сообразил, что сотрудник контрразведки не обязан знать про корректировщиков артиллерийского огня.

– Берите свою группу и за мной.

Я махнула рукой и побежала за капитаном. Мои ребята не отставали. Я еще успела подумать, что с командой мне повезло. Мы выскочили на небольшой пригорок, и картина открылась, как на ладони. Оказывается за тем леском, в котором находились остатки нашей дивизии, шло довольно большое поле. Слева располагалось село, от которого в нашем направлении двигались четыре немецких танка и бежала пехота. Где находились орудия, обстреливавшие наши позиции, я не поняла, но это, видимо, хорошо знал капитан. Он скомандовал нам всем залечь, после чего обратился ко мне.

– Смотри, лейтенант. Вон слева церковь с колокольней. Это одна точка. Но вон правее стоит высокая береза. Он может быть и там. Ищи и помни. Если в ближайшие пять минут ты не уделаешь этого гада, то нам всем тут хана.

23